Category: природа

Category was added automatically. Read all entries about "природа".

мальчик на книжках

Весёлые выходные и любимая Десна

Наш книжный клуб минисоставом в 4 человека на этих выходных выбрался на дачу соклубницы.
Время провели весело — жарили шашлыков и того, что под них косило (колбаски, грибы, машмеллоу) под пляжным зонтом от дождя, Мух и ещё один дровосек кололи дрова (оо, это было весело! вот интересно, снял ли кто-то это на видео или хотя бы на фото? если нет, надо повторить!))), играли в настольные игры — особенно классно в детективную игру "Тайна аббатства" по мотивам романа Умберто Эко "Имя розы" — надо отыскать убийцу монаха среди братии в 24 души. Тамлиеры, францисканцы, бенедиктинцы, отцы, братья и послушники, мессы, исповеди, тайные и запретные книги, обыск келий, эпитимьи за непослушание — всё это вас ждёт :) Игра очень атмосферная, интересная, думающая и весёлая.



Но самое главное — мы были на Десне! На моей родной любимой Десне! Дача в 5-10 минутах от берега, красота!
Утром, пока остальные сони отсыпались, Мух решил, что какой бы он ни был сова, но родная река дороже всякого сна, и, наспех позавтракав, поскакал к реке.

Не могу не оставить на память немножко фотографий (хотя качество плохое, с собой была только мобилка, ну и пускай).
Я так редко теперь бываю там, где провёл всё своё летнее детство... да что там, 3/4 жизни!



Как хорошо утром на реке! Вокруг никого, только редкие безмолвные рыбаки. Сидеть и слушать природу: птицы цвиринчат, пищат, свистят и стрекочут на все лады, шумят деревья, плещется рыба... (если б ещё не ужасные майские жуки! Оо)

Collapse )
мальчик на книжках

16 самых красивых и величественных деревьев планеты

Оригинал взят у vakin в 16 самых красивых и величественных деревьев планеты
Оригинал взят у p_i_f в 16 самых красивых и величественных деревьев планеты

За что мы любим деревья? Давайте перечислим: они преобразуют углекислый газ в кислород, которым мы дышим; они связывают углерод, а также дают приют и защиту бесчисленным живым созданиям.

1-amazing-trees-8

Можно найти еще множество причин, по которым мы все, вслед за хиппи, вправе считать себя «детьми деревьев», однако в контексте этой статьи мы сосредоточимся только на том, насколько восхитительно прекрасными они бывают.

Строго говоря, не все эти потрясающие деревья являются таковыми (так, вистерия на самом деле лишь древовидная лоза, рододендроны – кустарник, а бамбук относится к семейству трав), однако давайте посмотрим на это сквозь пальцы, поскольку они потрясающие, огромные и воистину прекрасные.
Collapse )

мальчик на книжках

Тамара Михеева «Лёгкие горы»

Такая чудесная повесть! Лёгкая, светлая, такая... родная. И природа в ней настолько живая, что слышны запахи и звуки: шелест трав, птичьи голоса, журчание реки, все шорохи и скрипы, и главное — шум сосен... Сосны! Сосны для меня это что-то очень близкое, личное, рядом с ними прошла вся моя летняя жизнь... Сосны — это мой личный дзен. Я и сейчас, даже не закрывая глаз, могу увидеть частокол тёпло-бурых прямых стволов, сухой рыжий ковёр под ногами, мягкий и колючий одновременно, и запах, ни с чем не сравнимый!.. и как скрипят хором эти старые стволы, когда где-то совсем высоко над тобой ветер качает тяжёлые кроны, и как они шумят-гудят, словно подпевая своим стволам... А уж что со мной творится, когда я захожу в сосновый лес! Не передать!..

И вот читал я про далёкие места где-то на широких русских просторах, а перед глазами вставали мои родные места — старый сосновый бор, луга-поля, старица на Десне, и остров, и узкие протоки с кувшинками и лилиями, и как ходил я там на вёслах перед вечерней зорькой, когда красно-оранжевый диск солнца закатывается аккурат над шапкой леса, или ранним туманным утром...
«Лёгкие горы» оказались для меня внезапным свежим глоток воздуха. Спасибо Тамаре Михеевой.

А книжку мне теперь хочется купить и себе на полочку поставить.

       Утро на старице



Из последней моей поездки на Десну. После книжки как-то сразу захотелось сделать хоть одну работу оттуда
мальчик на книжках

О рождении нового человека пред другим

Хулио Кортасар "62. Модель для сборки"

Этот монолог юного Остина более всего тронул меня, запал в самую душу. Откровение...

...Миндаль и шоколад кончились, дождь моросил по слуховому окну, и Селия засыпала, кое-как укутавшись в смятую простыню, слыша будто издалека голос Остина, сморенная усталостью, которая, видно, и была блаженством. Лишь издалека ее что-то тревожило, словно что-то исподтишка крошилось в этом томном, однообразном забытьи, какая-то появлялась трещинка, которую на время заполнял голос Остина, и, наверно, было уже очень поздно, и надо было им встать и пойти поесть, и Остин, не унимаясь, все спрашивал ее, но ты подумай, подумай хорошенько, что я знал о тебе? и наклонялся, чтобы поцеловать ее и повторить свой вопрос, что я на деле-то знал о тебе? Лицо, руки, икры ног, манеру смеяться, то, как сильно тебя рвало на ferry-boat, ничего больше. Глупый, сказала Селия с закрытыми глазами, а он настаивал, нет, ты подумай об этом, это важно, это очень важно, от шеи до колен там великая тайна, я говорю о твоем теле, о твоих грудях, например, ну что я знал о них, видел только их очертания под блузкой, а они оказались меньше, чем я думал, но все это ничто рядом с чем-то куда более важным, с тем, что и тебе пришлось узнать, что чужие глаза видят тебя в первый раз, в смысле увидят тебя такой, какая ты есть, ты вся, а не кусочек сверху и кусочек снизу, наподобие тех четвертованных женщин, которых мы видим на улице, теперь мои руки могут соединить эти куски в единое целое, сверху донизу, вот так. Ах, помолчи, сказала Селия, но это было бесполезно, Остин хотел знать, ему очень надо было знать, кто мог когда-либо вот так видеть ее тело, и Селия, после минутного колебания, почувствовала, что в ее блаженстве опять на миг появилась трещинка, и потом сказала то, что можно было ожидать, да никто, ну, может быть, врач, и, конечно, подруга по комнате на летних каникулах в Ницце. Но, ясное дело, не так, это же ясно. Не так, повторил Остин, разумеется, не так, поэтому ты должна понять, каково это – сотворить раз навсегда твое тело, как сотворили его ты и я, вспомни-ка, ты лежала и разрешала смотреть на тебя, а я потихоньку стягивал простыню и смотрел, как рождается то, что есть ты, то, что теперь по праву называется твоим именем и говорит твоим голосом. Врач, интересно, что же мог увидеть у тебя врач. Ну да, в каком-то смысле, если угодно, больше, чем я, он тебя ощупывал, исследовал, определял, что где, но это была не ты, ты была просто телом, появившимся до и после других тел, была номером восьмым в четверг в половине шестого в консультации, острый плеврит. Миндалины, сказала Селия, и аппендикс, два года тому назад. Но вернемся к делу, вот твоя мать, например, когда ты была маленькой, никто не мог тебя знать лучше, чем она, это понятно, но и тогда то была не ты, только сегодня, теперь, в этой комнате это ты, и твоя мать тут уже ни при чем – ее руки тебя мыли, и знали каждую складочку твоего тела, и делали с тобой все, что положено делать с ребенком, почти не глядя на него, не производя его окончательно на свет, как я тебя теперь, как ты и я теперь. Хвастунишка, сказала Селия, опять покоряясь этому голосу, усыплявшему ее. Вот женщины толкуют о девственности, сказал Остин, они определяют ее, как определили бы твоя мать и твой врач, а того они не знают, что важна только одна девственность, та, которая существует до первого настоящего взгляда, и от этого взгляда она исчезает в тот миг, когда чья-то рука приподнимет простыню и, наконец, соединит в единый образ все элементы головоломки. Вот видишь, по существу, ты стала моей в этом смысле еще до того, как начала хныкать и просить передышки, и я тебя не послушался и не пожалел, потому что ты уже была моей и, что бы мы ни сделали, ничто уже не могло бы тебя изменить. Ты был грубый и злой, сказала Селия, целуя его в плечо, а Остин, поглаживая светлый пушок на ее животе, сказал что-то о чуде, что чудо, мол, не прекращается, ему нравилось говорить ей подобные вещи, нет, не прекращается, настаивал он, оно происходит медленно и волшебно и еще будет долго происходить, потому что всякий раз, как я смотрю на твое тело, я знаю, что осталось еще столько неизвестного, и, кроме того, я тебя целую, и трогаю, и вдыхаю, и все это так ново, у тебя столько неведомых долин, заросших папоротниками ущелий, деревьев с ящерицами и звездчатыми кораллами. На деревьях кораллов не бывает, сказала Селия, и, знаешь, мне стыдно, замолчи, мне холодно, дай сюда простыню, мне стыдно и холодно, и ты гадкий. Но Остин наклонялся над ней, клал голову ей на грудь, позволь на тебя смотреть, позволь обладать тобой на самом деле, твое тело счастливо, и оно это знает, хотя твой скудный умишко благовоспитанной девочки еще не соглашается, ты подумай, насколько ужасно и противоестественно было, что твоя кожа, вся как есть, не знала настоящего света, разве что неоновый в твоей ванной, знала лишь лживый холодный поцелуй зеркала, и твои собственные глаза рассматривали твое тело, лишь докуда могли видеть, причем видеть плохо, неверно и без великодушия. Ну понимаешь, едва ты снимала трусики, их сразу же заменяли другие, бюстгальтер спадал, чтобы тут же пара этих смешных голубков оказалась в другой темнице. Серое платье сменялось красным, джинсы – черной юбкой, и туфли, и чулки, и блузки… Что знало твое тело о дневном свете? Потому что день – вот он, это когда мы двое нагишом смотрим друг на друга, только это настоящие зеркала, настоящие солнечные пляжи. А вот здесь, прибавил Остин, слегка смущенный своими метафорами, у тебя крохотная родинка, и ты о ней, наверно, не знала, а здесь другая, и обе они, и этот сосок образуют прехорошенький равнобедренный треугольник; а ты этого, пожалуй, и не знала, и до этого вечера на твоем теле родинок этих по-настоящему и не было.