Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

мальчик на книжках

Театр в кино

Исключительно для себя. Пьесы, которые будут показывать у нас в ближайшее время и на которые хочу или думаю сходить.

Одержимость
По мотивам фильма Лукино Висконти, основанного на романе Джеймса Кейна «Почтальон всегда звонит дважды». Джино по своей натуре – бродяга и кочевник, неряшливо одетый, но внешне невероятно привлекательный. У придорожного кафе он знакомится с парой супругов, Джузеппе и Джованной. Джино и Джованна поддаются взаимному влечению, и между ними возникает бурный роман. Они решают избавиться от третьего лишнего – мужа Джованны. Но в этой леденящей кровь истории о разрушительной страсти преступление еще больше отдаляет любовников друг от друга.
https://multiplex.ua/movie/253726

СР, 16 авг, 19:30
Кто боится Вирджинии Вулф?

Знаменитая пьеса Эдварда Олби вновь оживает в новой постановке Джеймса Макдональда с участием Имелды Стонтон, Люка Трэдуэя и Имоджен Путс. После вечеринки преподавательского состава в кампусе одного из американских колледжей Марта и Джордж, немолодая семейная пара (он – профессор, она – дочь президента колледжа), приглашают к себе домой Ника и Хани, молодого нового преподавателя и его супругу. В плане – продолжение веселья на дому, но вечер быстро перестаёт быть томным, когда молодые люди становятся участниками сложных и опасных психологических игр, которые Джордж и Марта ведут между собой.
https://multiplex.ua/movie/258966

СБ, 19 авг, 15:00
Я, Клод Моне

Любимый во всем мире художник Клод Моне откроется поклонникам его творчества с новой стороны – благодаря собственным словам. Опираясь на письма и другие личные записи, фильм-выставка Фила Грабски создаст новый портрет художника, который не только положил начало импрессионизму, но и стал одним из самых влиятельных живописцев XIX и XX вв. Жизнь самого Моне – это история о том, как автор залитых солнцем полотен страдал от одиночества, депрессии, но нашел спасение в творчестве.
https://multiplex.ua/movie/335848

ВТ, 22 авг, 19:30
Ангелы в Америке. Часть 1: Близится тысячелетие.

Америка в середине 1980-х. В разгар кризиса СПИДа и консерватизма администрации Рейгана жители Нью-Йорка вынуждены жить в борьбе между жизнью и смертью, любовью и сексом, раем и адом. Пьеса Тони Кушнера "Ангелы в Америке", состоящая из двух частей, принесла автору Пулитцеровскую премию "За лучшую драму" и мгновенно вызвала общественный резонанс. За режиссуру новой постановки взялась Марианна Эллиотт, обладательница премий Тони и Лоуренса Оливье.
https://multiplex.ua/movie/236329

СБ, 9 сент, 15:00
Ангелы в Америке. Часть 2: Перестройка.

Вторая часть социально-политической драмы Тони Кушнера "Ангелы в Америке". Герои продолжают личную борьбу и, в конце концов, понимают: ангелов в Америке больше нет.
https://multiplex.ua/movie/236330

СБ, 16 сент, 15:00
Globe: Буря

Волшебник Просперо, законный герцог Милана, свергнут и изгнан из города родным братом Антонио – не без помощи короля Неаполя, Алонзо – и теперь держит путь на зачарованный остров. Вместе с ним – юная дочь мага Миранда, его слуга Калибан и дух воздуха Ариэль. Чтобы отомстить обидчикам, Просперо, открыв волшебные книги, тайно переданные ему вельможей, вызывает бурю на море – как раз в тот момент, когда его брат и король возвращаются со свадьбы дочери Алонзо. Корабль тонет, сумевшие спастись пассажиры попадают на остров – в том числе и сын короля Неаполя, Фердинанд. Там он встречает Миранду, и молодые люди влюбляются друг в друга…
https://multiplex.ua/movie/351043

СР, 27 сент, 19:30
мальчик на книжках

Юрий Винничук "Аптекар"


Позднее Средневековье во Львове — это "Аптекар" — невероятно атмосферный исторический роман! (подозреваю, как и всё, написанное Юрием Винничуком).

Юная дочь чернокнижника Рута осталась сиротой и перенимает знания у ведьмы. Кат Каспар Яниш — мать младенцем бросила его в воду умирать, но городской палач спас, выпрошил его у города и воспитал как сына, а затем ученика и мастера катом. Лукаш Гулевич отправлялся в Венецию учиться лекарскому мастерству, однако успел не только выучиться в Европе, но и повоевать, послужить военным хирургом, а теперь вернулся во Львов, унаследовав аптеку.
Как можно догадаться, впереди меня ждёт невероятное сплетение судеб.
мальчик на книжках

Владимир Набоков "Другие берега", "Машенька" и имения семьи Набоковых-Рукавишниковых

Подчищаю хвосты, отзывы из Инстаграм, написанные в режиме реального времени, перетягиваю сюда. Что поделать, иначе не получается, инстаграм — очень мобилен и доступен, в отличие от ЖЖ.

Я очень люблю Набокова. Но это, знаете, сродни той любви, какой разумная мать любит своё чадо, признавая в нём все недостатки, не идеализируя, принимая таким, какой он есть. Господин Набоков — ужасный сноб, и каждый раз, читая его, я это вижу, всё это его самолюбование, высокомерие, собственное превосходство, с какими воспринимает он окружающий мир и преподносит себя этому миру. Но, чёрт возьми, сноб это - гениальный! А потому восхищаюсь и фыркаю одновременно :)
Но я это к чему. Пожалуй, только здесь, в автобиографических «Других берегах», где писатель вспоминает детство, я впервые вижу Набокова-человека, настоящего, искреннего, без всех его напластований, любовь и душевные привязанности без примеси порока.
Пока это только раннее детство. Интересно, как будет дальше, когда появятся маски.

================================================================

Он весь был полон предчувствия любви, томления любви, готовности любви, и когда она внезапно пришла, растворился в ней тот час.

Дочитал я вчера «Другие берега», но не захотелось мне отпускать Набокова. В автобиографии он рассказывает о своей первой любви, которую и описал в первом романе, в «Машеньке»:

«Я впервые увидел Тамару — выбираю ей псевдоним, окрашенный в цветочные тона ее настоящего имени, — когда ей было пятнадцать лет, а мне шестнадцать. Кругом как ни в чем не бывало сияло и зыбилось вырское лето.
Ежедневно, верхом или на велосипеде, я проезжал мимо, — и на повороте той или другой дороги что-то ослепительно взрывалось под ложечкой, и я обгонял Тамару, с деятельно устремленным видом шедшую по обочине. Та же природная стихия, которая произвела ее в тающем блеске березняка, тихонько убрала сперва ее подругу, а потом и сестру; луч моей судьбы явно сосредоточился на темной голове, то в венке васильков, то с большим бантом черного шелка, которым была подвязана на затылке вдвое сложенная каштановая коса; но только девятого августа по новому стилю я решился с ней заговорить.»


Вот откуда велосипед у 16-летнего Льва Ганина, на котором он встречал Машеньку, катя по кружному пути меж двух деревень у реки Оредеж — родные края детства Набокова.

Ещё в процессе чтения проскочила мысль, не столько о текущем, сколь в целом: люблю читать ранние произведения, уже будучи знакомым с основным творчеством писателя. Любого. Это интересней, чем начинать с первого, идти по хронологии библиографии. Тогда читателю открывается возможность увидеть, как развивалось, преображалось, что откуда взросло. Я, например, отчётливо вижу, что молодой Набоков не был ещё таким циником, каким стал позже :) Но зато и сюжетные повороты его были не столь замысловаты.

================================================================

В «Других берегах» многое происходит в усадьбе Рождествено, в которой часто гостили Набоковы. Вообще-то в тех местах, в окрестностях деревни Сиверской, на берегах реки Оредеж, находились 3 имения, владельцы которых были связаны между собой узами родства. Рождествено и Вырская мыза принадлежали семье Рукавишниковых (линия матери писателя), в усадьбе Батово жили Набоковы.
«Схематически три имения нашей семьи на Оредежи, в пятидесяти милях к югу от Петербурга, можно представить тремя сцепленными звеньями десятимильной цепочки, протянувшейся с запада на восток вдоль Лужского шоссе; принадлежавшая моей матери Выра находится посередке, Рождествено, имение ее брата, – справа, а бабушкино Батово – слева, соединяют же их мосты через Оредежь, которая, виясь, ветвясь и петляя, омывает Выру со всех сторон.» («Другие берега»).

Мне, как это часто со мной случается, захотелось оживить в воображении места, которые с такой любовью и ностальгией вспоминает писатель и в которых прошли самые счастливые, беззаботные его годы, ведь «моя тоска по родине лишь своеобразная гипертрофия тоски по утраченному детству», пишет он спустя много лет в книге воспоминаний.

Основное гнездо Набоковых — имение Батово


С 1800 г. имение принадлежало семье Рылеевых, здесь часто бывал известный поэт и революционер Кондратий Рылеев и его друзья.
Во времена Набокова в доме была даже "комната с привидениями" — бывший кабинет, где якобы появлялась тень казненного поэта, а главная аллея парка называлась "Аллеей повешенного" — тоже в память о бывшем владельце.
Батово было приобретено в середине XIX в. прабабушкой писателя баронессой Ниной Александровной Корф, которая под старость уехала к себе на родину, в Самару, продав имение своей дочери, Марии Фердинандовне Корф и ее мужу Дмитрию Николаевичу Набокову. У них было несколько детей, в том числе Владимир, отец писателя.
В 1904 г. Дмитрий Николаевич умер, и в Батово осталась одна бабушка, к которой на лето съезжались многочисленные внуки. Сергей Набоков, двоюродный брат писателя, вспоминал: "Мария Фердинандовна выстроила себе отдельный небольшой дом наискось от подъезда, где жила она матриархом, среди любимой мебели, фарфора и собачек, только навещая потомство в старом доме…". О хозяйке усадьбы крестьяне слагали легенды: как баронесса купалась в Оредеже до ледостава, как круглый год спала с открытыми окнами, как стреляла по волкам, подходившим слишком близко к дому.Помимо основного барского дома и пристроенного отдельного дома для М.Ф.Корф, в парке были многочисленные помещения и службы, конюшня, каретник, сарай с холодильником.После революции в Батовской усадьбе был устроен местный клуб; в 1925 г. дом сгорел.


«Вырская мыза»



Неподалеку от набоковского Батова располагалась усадьба "Выра", получившая название от находящегося в двух верстах села Выра и принадлежавшая золотопромышленнику И.В. Рукавишникову. Усадьбу он передал в качестве приданого за своей дочерью Еленой Ивановной, которая в 1898 г. обвенчалась с Владимиром Дмитриевичем Набоковым, отцом писателя. Будущие родители писателя, поэта, драматурга, переводчика, энтомолога познакомились во время велосипедных прогулок на дороге из Батова в Выру. Выра стала постоянным местом летнего отдыха для пятерых детей Набоковых, в том числе и Владимира. Это дом он позже описал в романе "Машенька": «Старый, зеленовато-серый, деревянный дом, соединенный галереей с флигелем, весело и спокойно глядел цветными глазами своих двух стеклянных веранд на опушку парка и на оранжевый крендель садовых тропинок, огибавших черноземную пестроту куртин. В гостиной, где стояла белая мебель, и на скатерти стола, расшитой розами, лежали мрамористые тома старых журналов, желтый паркет выливался из наклонного зеркала в овальной раме и дагерротипы на стенах слушали, как оживало и звенело белое пианино».
Волшебный мир старинной дворянской усадьбы с тенистыми аллеями стал у В.В. Набокова символом потерянной Родины и нашел отражение во многих его произведениях.
После революции в Вырской мызе был ветеринарный техникум, а во время Великой Отечественной здесь размещался штаб генерала армии фон Паулюса. В январе 1944 г., при освобождении этой местности советскими войсками, усадьба была сожжена.


Усадьба Рождествено



История усадьбы Рождествено, получившей свое название по стоявшей в селе церкви Рождества Богородицы, начинается в 1787 г., когда эти земли были пожалованы во владение Н.Е. Ефремову, надворному советнику, правителю канцелярии графа А.А. Безбородко. Усадьба много раз переходила из рук в руки, пока в 1890 г. ее не купил Иван Васильевич Рукавишников — богатейший золотопромышленник, состояние которого оценивалось в миллион рублей золотом. Еще первый владелец оставил после себя усадебный дом в новом "италианском ("палладиевом") вкусе", сохранившийся до ХХ в. почти без изменений. Своеобразие дома — в "парадности" всех четырех фасадов, три из которых были украшены портиками с колоннами ионического ордера, объединяющими два этажа, а главный фасад с широкой парадной лестницей украшала лоджия с колоннами. Все портики были увенчаны треугольными фронтонами, а над крышей здания возвышался прямоугольный в плане бельведер с обходной галереей. Бельведер считался в конце XVIII в. одной из непременных деталей архитектуры усадебного дома.



Дом на живописном берегу реки буквально парил в воздухе и прекрасно обозревался со всех сторон. «...Александровских времен усадьба, белая, симметричнокрылая, с колоннами и по фасаду и по антифронтону, высилась среди лип и дубов на крутом муравчатом холму за рекой...» — писал о рождественском доме В. Набоков.

В планировке дома, как и у большинства особняков второй половины XVIII в., выделялись три группы помещений: парадные, жилые и служебные, различавшиеся высотой потолков, величиной и внутренней отделкой. В рождественской усадьбе четко выделена группа парадных помещений на первом этаже. Жилые комнаты находились на втором этаже, а часть служебных помещений - в просторном цокольном этаже. Центром дома был большой двусветный зал с обходной галереей на уровне второго этажа для балов и торжественных приемов.

«Особенно ясно помню прохладу и звучность дома, шашечницу каменного пола в вестибюле, десять фарфоровых кошек на полке, саркофаг и орган, небесный сверху свет и верхние галерейки, красочный сумрак таинственных комнат и глядящие отовсюду распятия и гвоздики.» («Другие берега»). По словам побывавших в усдьбе, пол только казался маленькому Владимиру каменным, на самом деле он деревянный, как и весь дом, с нарисованным на нем шахматным узором.

К юго-востоку от дома был разбит пейзажный парк. Планировка парков такого типа предусматривала парадный подъезд и формирование партерной части перед домом. Основу парка составлял естественный лесной массив, а границы его были обусловлены рельефом местности и существующими дорогами. До нашего времени прослеживается первоначальная планировочная структура парка, состоящая из осевой и кольцевой системы аллей. При Рукавишниковых в усадьбе появилось множество хозяйственных построек: птичники, конюшни, теплицы. В парке был устроен теннисный корт, от шоссе на холм вела однопролетная деревянная лестница с перилами.
На пожертвования Руковишникова и прихожан в Рождествено была построена новая церковь Рождества Богородицы, освященная в 1883 г. Позднее у стен ее соорудили фамильную усыпальницу Рукавишниковых.
Вид с церковью. Именно она украшает обложку большинства наших изданий "Других берегов"


Много замечательных фотографий дома, парка, церкви можно посмотреть в этом посте (спасибо большое автору).

После смерти И.В. Рукавишникова в 1901 г. владельцем Рождествено стал его сын Василий, большую часть времени живший в Италии и умерший там в 1916 г.
Все свое состояние и недвижимость в России Василий завещал своему любимому племяннику, сыну сестры Владимиру Владимировичу Набокову (Василий не был женат и не имел своих детей).
Однако владеть имением Владимиру пришлось недолго. В 1917 г. произошла революция, в Рождественской усадьбе было устроено общежитие ветеринарного техникума. В 1919 г.семья Набоковых вынуждена была навсегда покинуть Россию. Постановлением Троицкого исполкома (в 1922 г. город Гатчина был переименован в Троицк) решено было сохранять дом как музей. Имущество усадьбы рассортировали на предметы, имеющие ценность и таковой не имеющие. Первые были доставлены в Троицкий (Гатчинский) дворец-музей, остальные распределены по организациям и проданы населению. В 1924 г. из имения были вывезены книги, картины, мебель, альбомы фотографий. К сожалению, местонахождение этих вещей установить не удалось. Во время Великой Отечественной войны в усадьбе расположился дорожный отдел фашистов. Недавно в одном из помещений второго этажа были обнаружены рисунки и незатейливые стихи, оставленные немецкими солдатами. По воспоминаниям старожилов, при отходе немцы пытались уничтожить самые значительные постройки усадьбы, но в последний момент на воздух взлетел только мост. Взрывная волна разрушила стену дома, обращенную к шоссе, поэтому после войны зданию потребовался капитальный ремонт.
В мирное время особняк был переоборудован под школу, а в 1974 г. в усадебном доме открылся краеведческий музей, который в 1987 г. был реорганизован в Рождественский историко-литературный и мемориальный музей В.В. Набокова.

Таким образом в начале 20 века все три усадьбы принадлежали одной семье Набоковых и Рукавишниковых, а Владимир Набоков в своем романе «Другие берега» рисовал план, на котором показана станция Сиверская, куда прибывал поезд из Петербурга, и дорога ко всем трем усадьбам: «Наша Выра», «Бабушкино прелестное Батово» и «Дядина белая усадьба на муравчатом холме».

Использованы материалы — фотоотчёт о поездке в Рождествено, статья из сайта nabokov.gatchina3000.ru, фотографии на портале izi.travel, фотографии из интернета.
мальчик на книжках

Ханна Кралль "Королю червонному — дорога дальняя"

"Если бы её не приняли за проститутку, она бы не пошла к дворнику пану Матеушу. Не узнала бы, что мужа перевели в Маутхаузен. Не поехала бы в Вену.
Если бы не Вена, она осталась бы в Варшаве. Погибла бы во время восстания, в подвале, вместе с матерью.
Если бы она не бежала из Губена, её погнали бы с другими женщинами. Она бы оказалась в Берген-Бельзене. Где как раз бушевала эпидемия тифа. И умерла бы от тифа вместе с Янкой Темпельхоф.
Видимо, Господь Бог решил, что она должна дожить до конца войны.
А может, всё как раз наоборот. Он решил, что она должна погибнуть, а она изо всех сил сопротивлялась Его приговору. И только поэтому уцелела. Тогда это вовсе не божья благодать. Это её заслуга — и больше ничья."


Как это грустно, когда ты — польская еврейка, выжившая в смерче нацизма, но спустя много лет не можешь поведать израильским внучкам свою историю только потому, что не знаешь иврит, а они не знают польского. Тут и родного языка слов не хватит, а что чужого? Грустно.

Удивившая книга, удививший взгляд на войну. Точнее, на отдельного человека в ней. Могла ли быть, бывала ли в ту войну, в той катастрофе мира, мясорубке холокоста такая любовь к мужчине, мужу? Такая жертвенность? Такая вера в свою цель и готовность идти к ней, вопреки? Не видеть, что творится вокруг, или не давать себе позволения видеть, не отвлекаться на других и даже не помыслить об этом. "Отпустить" родителей, родственников, друзей (кого забрали в лагеря, кто сгинул под бомбёжками, в восстании). Идти как по тоннелю: впереди — только муж. Молиться Марии Магдалине, хоть это и не твоя вера, идти на сделки с богом ("я позабочусь об этой женщине, Господи, а ты — о нём"). Сбегать из лагерей, работ, зная, что за это возврат и расстрел. Большая банка цианистого калия, 15 кг листового табака — любые сделки, что угодно, лишь бы добраться, лишь бы выжить, лишь бы ОН там, в Маутхаузене, выжил. Пускай не её дождётся, но лишь бы выжил. Не женщина — юркая рыба и одновременно маленький танк, идущий напролом.

Поначалу так нелегко принимать Изольду, не осуждать, не качать головой. Хочется с ней ругаться, кричать "дура, спасай себя!" и "что ты творишь?!". Потом приходит успокоение и осознание — мир покачнулся и перевернулся, и никакие наши мерки и понятия к нему не применимы. Как писал Фейхтвангер, "они уничтожили меру вещей". И каждый жил и выживал как мог. На что способен. На что даны силы. А ведь у Изольды это был даже не эгоизм, не за себя ведь, за любимого человека... Хотя понять всё равно сложно, можно лишь попытаться.

Книга как мозаика: написана короткими отрывчатыми главками, такое стакатто, лихорадка, что гонит Изользу-Марыню вперёд, вперёд, вперёд. Но при этой лихорадочности одновременно и какое-то удивительное спокойствие повествовательного тона, малоэмоциональность, почти документальная событийность и детальность того, как Изольда проживает свои дни поиска и гонки, как выкручивается. И благодаря этому перед читателем предстаёт не только отдельная история отдельного человека, но и ярчайшая панорама оккупированной Польши и частично Австрии. Лодзь, Вена, но больше всего Варшава — Умшлагплац, где собирали евреев для отправки в лагеря, рынок, варшавское восстание, улочки, кварталы, квартиры, вписки евреев. Всё это мазками и в то же время так явственно, так зримо.

Определённо буду читать второй роман Ханны Кралль из переведённых на русский, "Опередить Господа Бога" (этот даже более известен). Вот, может быть, даже и сейчас возьму.

UPD прочитал "Опередить Господа Бога", книга о восстании в Варшавском гетто, книга-интервью писательницы с Мареком Эдельманом, последним и единственным выжившим руководителем восстания. И вот в этой книга Эдельман частично отвечает на мой вопрос о любви и действиях Изольды:

У него была девушка, Аня. Она попала в Павяк — потом, правда, ей удалось оттуда вырваться, но, когда ее забрали, он окончательно сломался. Пришел к нам, уперся руками в стол и стал говорить, что мы все равно обречены, что нас перережут, что мы молоды и должны бежать в лес…
Его выслушали не перебивая.
Когда он ушел, кто-то сказал: «Это потому, что ее забрали. Теперь ему уже незачем жить. Теперь он погибнет». Тогда каждый нуждался, чтобы рядом был человек, вокруг которого вертелась бы его жизнь, ради которого надо было что-то делать. Пассивность означала верную смерть. Делай что-нибудь — тогда у тебя будет шанс выжить. Чем-то занимайся, куда-то ходи…


И ещё:

— Значит, француз спросил у тебя… — …была ли любовь. Так вот: жить в гетто можно было, только если у тебя кто-то был. Человек забирался куда-нибудь с другим человеком — в постель, в подвал, куда попало — и до следующей акции уже не был один. У кого-то забрали мать, у кого-то на глазах застрелили отца, увезли в эшелоне сестру, так что, если человеку чудом удавалось убежать и еще какое-то время пожить, он непременно должен был прильнуть к другому живому человеку. Люди тогда тянулись друг к другу, как никогда прежде, как никогда в нормальной жизни. Во время последней акции пары бежали в Совет общины, отыскивали какого-нибудь раввина или кого угодно, кто бы мог их обвенчать, и отправлялись на Умшлагплац уже супругами.
мальчик на книжках

Исландские саги

Представляете, совершенно неожиданно для самого себя читаю...исландские саги! Не авторские худ. произведения, скандинавских писателей, а те самые САГИ, которые литературные памятники! Сказания народов, дошедшие из древности, дохристианского и раннехристианского времени, ІХ-ХІ веков. Эк меня занесло-то в прошлое! :) А, между прочим, всё виновата дама Антония, Байетт которая. В её «Обладать» столько всего построено на скандинавской мифологии, а я такой увлекающийся человек, что вот результат :) У неё, правда, всё про богов больше, ну а меня дорожки, ведомые, похоже, одному моему мозгу, завели именно к этим сага :)

Вначале думал, будет «ниасилил» — первая сага далась трудновато, много имён, «сын такого-то, сына такого-то, и т.д.», и сплошные «победил, зарубил». Ну, в общем-то, кто читал что-то из средневековой литературы, тот понимает, как оно. Да тот же Томас Мэлори и его «Смерть Артура». Плюс в этой первой саге герои нередко изъясняются висами (поэзия скальдов), в которых много витиеватостей, скрытых смыслов. Приходили мысли: вот дочитаю эту сагу и пока оставлю. Но, перевалив за её вторую половину, когда повествование сконцентрировалось на людях одного поколения (братьях и их отношениях), стало понятнее, а оттого куда интереснее и легче читать. А все следующие саги и вовсе другие, бодрее, сюжетнее, увлекательнее, некоторые больше походят на сказки из тех, которые не для маленьких детей, а взрослые, аутентичные. И не такие затянутые, как первая, а есть и совсем короткие.

Пока я успел прочесть где-то около половины всех саг сборника и мне очень нравится. Здесь не художественный язык, почти не встретить метафоры и прочие языковые красивости, не описываются красоты природы. Но такова вся древняя литература, если не ошибаюсь. Она прежде всего о людях. В этих сагах рассказывается об исландцах и немного норвежцах (заезжие гости), о том, как они жили, сватались и женились, как снаряжали корабли, плавали и открывали новые территории, изведывали и заселяли острова и мысы, Гренландию, Америку (да-да, именно!), как натыкались на скрелингов (так викинги называли индейцев, этнические народности) и торговали с ними или воевали. Об отношениях между братьями, соседями, хозяевами и работниками, о человеческих качествах: смелости или трусости, чести, благородстве, хитрости, мудрости (и удивляет, как при том, что чувства и эмоции не описываются вовсе, тем не менее ты их понимаешь, «видишь»). О суевериях, принятии веры и постройках первых христианских церквей.

В общем, эта в чём-то немного суровая литература представляется мне сейчас чистой как лёд, без шелухи, и неожиданно созвучна моему «сейчас»: внутреннему состоянию души и погоде за окном (у нас зима! снежная!) ❄⛄

А в аннотации к книге (я читаю в электронке, но, кстати, очень не прочь заиметь бумажную книгу, а именно «Исландские саги. Ирландский эпос», выходившей в серии «Библиотека всемирной литературы», надо бы поискать у букинистов), так вот, в аннотации сказано, что:
«Древнеисландская саговая литература очень многообразна. Есть саги, в которых рассказывается об истории Норвегии. Они называются `саги о королях`, поскольку в Норвегии издавна были короли, тогда как в Исландии их никогда не бывало. Есть саги, в которых рассказывается об исландских епископах XI-XIV веков и церкви в Исландии, они называются `саги о епископах`. Есть и саги о легендарных героях, живших еще до колонизации Исландии (то есть до конца IX века), они называются `саги о древних временах`. В `сагах о древних временах` много сказочных мотивов. Есть и саги, целиком состоящие из сказочных мотивов. Саги, в которых много сказочных мотивов, еще в древности назывались `лживыми сагами`. Есть, наконец, большая группа саг, в которых рассказывается о событиях в Исландии в X-XI веках, то есть в так называемый `век саг`. Эти саги называются `сагами об исландцах`, или `родовыми сагами, это самые своеобразные и самые знаменитые из исландских саг. Поэтому, когда говорят об `исландских сагах` или попросту о `сагах`, то обычно имеют в виду `саги об исландцах`. Их имеет в виду и заглавие этого тома.»
И вот очень любопытно было бы мне почитать ещё саги о королях и саги о епископах. Но что-то я пока не нашёл подобного, хотя уже не одну подборку и просто поиском на Лайвлибе обшарил.

А кто-то читал эти саги? И вообще средневековую литературу? Песнь о нибелунгах, Старшую и Младшую Эдды, Беовульф (вот филфаковцы ж наверняка всё это читали). Я хочу как-нибудь прочесть "Песнь о нибелунгах" и "Беовульфа", во "взрослом" варианте, естественно. А "Смерть Артура" в своё время я так и не дочитал, Мэлори шёл куда труднее этих исландских саг, и с углублением легче и, что главное, интереснее не стало.

И ещё меня интересует вот эта книга "Мировое древо иггдрасиль. Сага о Вельсунгах"
мальчик на книжках

Фотограф Julia Margaret Cameron и Альфред Теннисон...

Оригинал взят у sergej_manit в Фотограф Julia Margaret Cameron и Альфред Теннисон...
... может хоть кто и помнит его? ... Мне памятен только по гравюрам Доре... врядли и читал даже...

Оригинал взят у katia_lexx в Julia Margaret Cameron


Джулия Маргарет Камерон - английский фотограф викторианской эпохи. Впервые взяла в руки фотоаппарат, подаренный дочерью, в возрасте 48 лет. Была наделена эксцентричностью, энергией и вдохновением, которые побудили её фотографировать великих людей викторианской эпохи и позволили ей выразить их духовность, силу и характер лучше, чем любому другому портретисту.
Альфред Теннисон и его поэмы вдохновили ее на создание аллегорических и иллюстративных фотографий. Первый том, в котором были опубликованы двенадцать фотографий Д.М. Камерон, иллюстрирующих книгу Теннисона «Королевские идиллии и другие поэмы», появился в 1875 году, а чуть позднее вышел в свет второй том, где были опубликованы еще двенадцать фотографий.
У Джулии Маргарет Камерон была удивительная, редкая в то время, способность «оживлять» картинки. Лучшие ее портреты и фотографии, изображавшие героев пьес и поэтических произведений, просто кипели внутренним движением. И это не смотря на многоминутные выдержки! «Когда такие люди стоят перед моей камерой, я чувствую что мой долг не только запечатлеть их внешние черты, но и честно передать их внутренний мир», — писала она.

Study of King David by Julia Margaret Cameron. Depicts Sir Henry Taylor, 1866


Collapse )




мальчик на книжках

Волшебница Шалотт

Я тут на выходных дочитал восхитительный романтический роман (как называет его сам автор) Антонии Байетт "Обладать" о двух поэтах викторианской эпохи. Роман, по полотну которого щедрой россыпью — загадки, метафоры и аллюзии на множество культурологических и исторических тем, от скандинавской и греческой мифологии до собственно творцов викторианского времени, теории происхождения видов и феминизма. И вот на одной странице мелькнула леди Шалотт. И меня как лёгким разрядом кольнуло: "а ведь я уже встречался с леди Шалотт". Зудела мысль, зудела, пока не залез в интернет. Ну конечно! Король Артур и Камелот. Конечно, поэма Теннисона. Конечно, певец прерафаэлитов Уотерхаус. Картинка сложилась.
Ну а как я есть человек очень увлекающийся, легко воспламеняющийся загорающийся, одним я вспоминанием не удовлетворился.

Ну и вот, делюсь результатом. Ниже пост с интересностями — текст (заимствован) и картины.
И поэма Альфреда Теннисона, конечно. Кстати, я читал два перевода, и не могу определиться, какая интерпретация мне больше по душе.

Альфред Теннисон «Волшебница Шалотт» / «The Lady of Shalott», 1832

I

Среди долин, среди холмов,
Полей ячменных и лугов,
Одетых россыпью цветов,
Течет река. Вдоль берегов
Лежит путь в Камелот.
Спешит тропою местный люд,
В затонах лилии цветут.
Стоит пустынный остров тут
Зовется он Шалот.

Порой в порывах ветерка
Стволы осин дрожат слегка,
И день за днем несет река
Листы с деревьев островка
В могучий Камелот.
Четыре серые стены
И башни с берега видны
Там, где живет средь тишины
Волшебница Шалот.

Весь остров магией объят.
И мимо молчаливых врат
То барку лошади влачат,
То лодки быстрые летят
В могучий Камелот.
Но кто, при солнце иль луне
Саму ее видал в окне
Или на башенной стене —
Волшебницу Шалот?

Лишь слышат пред началом дня,
Серпами острыми звеня,
Жнецы в колосьях ячменя,
Как песня, за собой маня,
Несется в Камелот.
Иль в час, когда луна взошла,
Селяне, завершив дела,
Вздохнут: "Знать, песню завела
Волшебница Шалот."

II

В высокой башне с давних пор
Она волшебный ткет узор,
Суровый зная приговор:
Что проклята, коль кинуть взор
Рискнет на Камелот.
Не ведая судьбы иной,
Чем шелком ткать узор цветной,
От мира скрылась за стеной
Волшебница Шалот.

Дана отрада ей в одном:
Склонясь над тонким полотном
В прозрачном зеркале стенном
Увидеть земли за окном,
Увидеть Камелот.
Там отражений череда
Сменяется: бредут стада
И тихо плещется вода
У острова Шалот.

На глади зеркала скользят
Малютка паж, гурьба ребят,
В седле гарцующий аббат,
Иль бравых рыцарей отряд,
Спешащих в Камелот.
Любой из них себе избрал
Прекрасной дамы идеал,
Но клятвы не один не дал
Волшебнице Шалот.

И отражений светлый рой
Она в узор вплетает свой,
Следя, как позднею порой
За гробом певчих юных строй
Шагает в Камелот;
Иль бродят ночью вдалеке
Влюбленные — рука в руке.
"Как одиноко мне!" — в тоске
Воскликнула Шалот.

III

На расстоянье, что стрела
Свободно пролететь могла,
От замка, где она жила,
По той дороге, что вела
В могучий Камелот,
Среди колосьев ячменя
Сверкала яркая броня —
То ехал, шпорами звеня
Отважный Ланселот.

Едва ль доселе видел свет
Подобный благородства цвет.
В доспехи ратные одет,
Овеян славою побед
Скакал он в Камелот.
И сбруя на его коне
Пылала в солнечном огне,
Как звезд плеяда в вышине
Над островом Шалот.

Седло под рыцарем лихим
Мерцало жемчугом морским;
Забрало и перо над ним
Сияли пламенем одним —
Так ехал Ланселот.
Он привлекал невольно взор,
Как ночью - яркий метеор,
Что звездный бороздит простор
Над островом Шелот.

Скакун резвился вороной,
Герб серебрился расписной,
И кудри черные волной
Струились по броне стальной —
Так ехал Ланселот.
Храбрейший рыцарь на земле,
Он песню распевал в седле
И отразился в хрустале
Волшебницы Шалот.

И, прекратив плести канву,
Она впервые наяву
Узрела неба синеву,
Блеск шлема, лилии во рву
И дальний Камелот.
Со звоном треснуло стекло
И ветром на пол ткань смело.
"Проклятье на меня легло!" —
Воскликнула Шалот.

IV

Покрылись мглою небеса,
Умолкли птичьи голоса,
Шумели хмурые леса,
Дождей холодных полоса
Объяла Камелот.
В заливе, где растет ветла,
Ладья печальная ждала.
И имя ей свое дала
Волшебница Шалот.

И, отрешившись от тревог,
Что ей сулит жестокий рок,
Как в час прозрения пророк,
Она взглянула на поток,
Бегущий в Камелот.
А в час, когда багрян и ал
Закат на небе догорал,
Поток речной ладью умчал
Волшебницы Шалот.

Струились белые шелка
В дыханье легком ветерка,
И листья падали, пока
Ладью ее несла река
Все дальше в Камелот.
И мир окрестный, замерев,
Внимал, как льется меж дерев
Прощальный горестный напев
Волшебницы Шалот.

Печальный гимн ушедших дней
Звучал то тише, то сильней,
А сердце билось все слабей
И становилось все трудней
Смотреть на Камелот.
И только в сумраке ночном
Встал над рекою первый дом,
В ладье уснула вечным сном
Волшебница Шалот.

И, в белый шелк облачена,
Как призрак мертвенно-бледна
Вдоль темных стен плыла она
Сквозь царство сумерек и сна —
Сквозь спящий Камелот.
Покинув лавки и дворцы,
Дворяне, дамы и купцы
Сошлись на брег; и мудрецы
Прочли: "Леди Шалот".

Но кто она? Никто не знал.
Весь город ужас обуял.
Любой себя — и стар, и мал —
Знаменьем крестным осенял.
Лишь рыцарь Ланселот
Сказал, шагнув за круг людей:
"Она была всех дам милей.
Господь, яви же милость ей,
Прекраснейшей Шалот!"

(перевод Марии Виноградовой)

1

По обе стороны реки
Во ржи синеют васильки,
Поля безбрежно-далеки,
Ведут в зубчатый Камелот.

Мелькает тень и там и тут,
И вдаль прохожие идут,
Глядя, как лилии цветут
Вкруг острова Шалот.

Осина тонкая дрожит,
И ветер волны сторожит,
Река от острова бежит,
Идя по склону в Камелот.

Четыре серые стены,
И башни, память старины,
Вздымаясь, видят с вышины
Волшебницу Шалот.

Седеют ивы над водой,
Проходят баржи чередой,
Челнок, тропою золотой,
Скользя, промчится в Камелот.

Но с кем беседует она?
Быть может, грезит у окна?
Быть может, знает вся страна
Волшебницу Шалот?

Одни жнецы, с рассветом дня,
На поле жёлтом ячменя,
Внимая песне, что, звеня,
С рекой уходит в Камелот;

И жнец усталый, при луне,
Снопы вздымая к вышине,
Тихонько шепчет, как во сне: —
"Волшебница Шалот!"

2

Пред нею ткань горит, сквозя,
Она прядёт, рукой скользя,
Остановиться ей нельзя,
Чтоб глянуть вниз на Камелот.

Проклятье ждёт её тогда,
Грозит безвестная беда,
И вот она прядёт всегда,
Волшебница Шалот.

Лишь видит в зеркало она
Виденья мира, тени сна,
Всегда живая пелена
Уходит быстро в Камелот.

Светло вспенённая река,
И тёмный образ мужика,
И цвет мелькнувшего платка
Проходят пред Шалот.

И каждый миг живёт тропа,
Смеётся девушек толпа,
И ослик сельского попа
Бредёт в зубчатый Камелот.

Порой, в зеркально глубине,
Проскачет рыцарь на коне,
Её не видит он во сне,
Волшебницу Шалот.

Но всё растёт узор немой,
И часто, в тихий час ночной,
За колесницей гробовой
Толпа тянулась в Камелот.

Когда же, лунных снов полна,
Чета влюблённых шла, нежна,
"О, я от призраков — больна!" —
Печалилась Шалот.

3

На выстрел лука, в стороне,
Зарделись латы, как в огне,
Скакал в доспехах, на коне,
Бесстрашный рыцарь Ланчелот.

Служил он даме-красоте,
Чьё имя было на щите,
Горевшем пышно, как в мечте,
Вдали-вблизи Шалот.

Свободно бились повода,
Алмаз горел в них, как звезда,
Играла звонкая узда,
Пока он ехал в Камелот.

Блистала светлая броня,
Могучий рог висел, звеня,
И бился по бокам коня,
Вдали-вблизи Шалот.

Седло в огнях из серебра,
Герба лучистая игра,
И шлем, и яркий цвет пера,
Весь блеск уходит в Камелот.

Так бородатый метеор
Во тьме ночей плетёт узор,
Как в этот миг сверкал простор
Пред стихнувшей Шалот.

Как пышен был поток лучей.
Копыта били всё звончей,
Светились кудри горячей,
Пока он ехал в Камелот.

Внимала песне гладь реки,
Осин и бледных ив листки,
Внимали песне васильки,
Пел рыцарь Ланчелот.

Забыт станок, забыт узор,
В окно увидел жадный взор
Купавы, шлем, кона, простор,
Вдали зубчатый Камелот.

Порвалась ткань с игрой огня,
Разбилось зеркало, звеня,
"Беда! Проклятье ждёт меня!" —
Воскликнула Шалот.

4

Бледнели жёлтые леса,
В реке рыдали голоса,
Закрыла буря небеса,
Летя с востока в Камелот.

Она сошла, как в забытьи,
И начертала у струи
На светлом выступе ладьи: —
Волшебница Шалот.

Шумя, туманилась волна,
И, как провидец, в блеске сна,
Взирала пристально она,
Глядя на дальний Камелот.

И день померкнул вдалеке,
Она лежала в челноке,
И волны мчали по реке
Волшебницу Шалот.

Мерцало платье белизной,
Как хлопья снега под луной,
Она плыла во тьме ночной,
И уплывала в Камелот.

И песню слышала волна,
И песня та была грустна,
В последний пела раз она,
Волшебница Шалот.

И смолк напев её скорбей,
И вот уж кровь остыла в ней,
И вот затмился взор очей,
Глядя на сонный Камелот.

И прежде чем ладья, светла,
До дома первого дошла,
Со звуком песни умерла
Волшебница Шалот.

В виду альтанов и садов,
древних башен и домов,
Она, как тень, у берегов,
Плыла безмолвно в Камелот.

И вот кругом, вблизи, вдали,
Толпами граждане пришли,
И на ладье они прочли —
"Волшебница Шалот".

В дворце весёлый смех погас,
"О, Господи, помилуй нас!" —
Молились все, греха страшась,
И только рыцарь Ланчелот,

Подумав, молвил, не спеша:
"Лицом, как ангел, хороша,
Да упокоится душа
Волшебницы Шалот!"

(перевод Константина Бальмонта)



Должно быть, поклонники искусства знакомы с этой картиной:


Уильям Уотерхаус "Леди из Шалот" 1888

Прекрасная и печальная девушка в лодке. Кто же она и куда собирается плыть?

Collapse )
мальчик на книжках

Моррис !!!

Оригинал взят у sergej_manit в Моррис !!! ...
Оригинал взят у galik_123 в Моррис


Уильям Моррис (1834-1896) - английский писатель, общественный деятель и издатель, заложивший в искусстве основы стиля модерн.
Крупнейший представитель второго поколения "прерафаэлитов", неофициальный лидер Движения искусств и ремёсел.




Collapse )

мальчик на книжках

"Слишком поздно". Автобиография Алана А. Милна

[отзыв написан ещё во время чтения, в таком виде и времени привожу его здесь]

Читаю сейчас автобиографию Алана А. Милна, книгу под названием "Слишком поздно". Да-да, того самого Милна, который папа Кристофера Робина и знаменитого плюшевого медвежонка с поэтическими опилками — Винни-Пуха :)

Закончил первую часть "Ребёнок" (примерно треть книги) о годах Алана до отъезда в колледж в 12 лет. И вот знаете что? Внезапно скользнула мысль — не дочитывать книгу. Не потому что не нравится — наоборот! Намеренно не дочитывать. Остановиться, как только Алан перешагнёт во взрослость. Потому что книга чудесная, а мне так хочется сохранить в памяти о ней именно её очарование детства! Сохранить ощущение незамутнённого безусловного счастья юных лет, братской любви, мальчишеских проказ, атмосферу беззаботности, первые велосипеды, пешие походы, 3 пенса на двоих на сладости из лавки, бабочки и сачки, длинные кудри и короткие штанишки, восхищение прекрасным учителем отцом, очарование жизни в сельской Англии... Книга очень тёплая и прям проникнута любовью и удовольствием жизни.

В части "Школьник", когда Алан уезжает в колледж, сохраняется весёлость и беззаботность, но появляется подростковое озорство и хитрость, становится больше проказ, ослушания, самостоятельности; первые сочинительства, достижения и блестящие математические способности.

И по-прежнему братство. Через всю жизнь Алан пронесёт глубокую привязанность к старшему брату Кену (то есть среднему из троих, на полтора года старше Алана), несмотря на дух соперничества со стороны младшего Алана, и убеждение "Кен лучше меня".
Кен имел передо мной одно преимущество — он был хорошим, гораздо лучше меня. Сверившись с трудом доктора Мюррея, я обнаруживаю, что у слова «хороший» четырнадцать значений, но ни одно из них не передает того, что я в него вкладываю, описывая Кена. И хотя я продолжаю утверждать, что он был добрее, великодушнее, снисходительнее, терпимее и милосерднее, чем я, — достаточно сказать, что Кен был лучше. Из нас двоих вы определенно предпочли бы его. Я мог превосходить старшего брата в учебе, спорте и даже внешности — младенцем его уронили на землю носом (или подняли с земли за нос, мы так и не пришли к единому мнению), но бедняга Кен, или старина Кен, умел протоптать дорожку к сердцу любого.

В первой половине книги практически нет "Я", есть — "мы с Кеном", "жизнь, которую мы делили на двоих" и "мы с братом — одно целое". Алан даже в колледж торопился, потому что не представлял себе целого года жизни без брата. Так торопился, из кожи вон лез, чтобы догнать брата и учиться вместе, летом освоил учебную программу курса, по математике стал самым младшим лучшим в колледже. И вот наконец "с Кеном нас уже не разлучат, больше стараться было незачем".
Мне редко попадались описания таких братских отношений, такая настоящая близость, это подкупает и трогает.

А это парни Милн — Кен, Алан и Барри. У Алана уже даже здесь такой самоуверенный вид. Ну ещё бы, какой вид может быть у человека, первыми словами которого были "Я могу" :)))



А под катом несколько фотографий взрослого Алана Милна, самого и с сыном. Жаль, не нашлось фото молодых лет, студенчества.

Collapse )
мальчик на книжках

Джозефина Тэй "Дочь времени"

"Правда — дочь времени, не власти"
Фрэнсис Бэкон


Грант — детектив Скотланд-Ярда, вынужденно оказавшийся на больничной койке с профессиональной травмой. У него есть давняя страсть и одновременно талант — распознавать по портретам людей их принадлежность к преступному (или нет) миру, по внешности человека проникать в самую его суть. (наука физиогномика, как сказали бы знающие). Чтобы как-то скоротать нудное больничное время, по просьбе детектива приятельница приносит ему исторические портреты людей, за которыми числится какая-то тайна. И вот среди портретов один привлекает внимание Гранта. Лицо справедливого человека. Лицо судьи. Грант не верит своим глазам, своему чувству — ведь это... портрет Ричарда III, горбуна, известнейшего во всей Англии как деспота и тирана, убившего своих племянников, чтобы взойти на трон. Того самого Ричарда III, с чьей смертью закончилась Война Алой и Белой Роз, а также прекратила существование династия Йорков и Плантагенетов, столько веков правившая Англией, после чего к власти пришёл первый Тюдор. Изумлённый детектив показывает портрет окружающим его людям — и одна медсестра говорит, что это лицо святого, другая — мученика, много страдавшего, по первому взгляду коллеги Гранта так выглядит справедливый судья, но никак не преступник, доктор считает, что это лицо больного с детства, с печатью страданий ("Полиомиелит" — уверенно говорит хирург).
Если верить портрету, Ричард III никак не похож на убийцу. История же говорит обратное. Но что, если он всё же не убивал племянников? Тогда почему, как он вошёл в историю как уродливый злодей? И что на самом деле случилось с мальчиками-принцами?
Крайне взволнованный историей с портретом, заинтересованный тем, что созданный им по портрету психологический образ не соответствует образу историческому, Грант решает выяснить, действительно ли Ричард виноват в приписываемых ему злодеяниях, и погружается в исторические документы, книги, хроники.

Я уж не помню, как именно и в связи с какой темой эта книга оказалась в моём више с год назад, помнил лишь, что это детектив. Сейчас же сама судьба привела меня к ней — в послесловии к только что оконченному мной «Маленькому незнакомцу» Сара Уотерс пишет, как она пришла к написанию своей книги, рассказывает, что в своё время её вдохновила одна подлинная судебная история 18 века и написанная на её основе книга Джозефины Тэй «Фрэнчайзское дело» (в русском издании «Дело о похищении Бетти Кейн»). К слову, Джозефина Тэй — псевдоним английско-шотландской писательницы, мастера жанра классич. англ. детектива, чьё настоящее имя Элизабет Макинтош. Упоминает Уотерс также и «Дочь времени» и вообще сообщает, что романы Тэй уверенно входят в списки лучших детективов за всю историю жанра (по словам Уотерс, "скажем, в 1990 году «Фрэнчайзское дело» занял одиннадцатое место среди ста лучших детективных произведений всех времен по версии Ассоциации писателей детективов, а первое место было отдано «Дочери времени»), а само имя писательницы стоит в одном ряду с такими мастерами жанра, как Агата Кристи и Дороти Сэйерс. Ну как это может не привлечь, не заинтесовать? Тем более с моей-то страстью приходить к книгам таким вот ассоциативным образом, цепочками, связями.

И вот я уже читаю «Дочь времени».

И тут я хочу сделать предупреждение. На поверку книга оказывается не столько детективом, сколько историческим романом. Во всяком случае, по следам той трети, что я уже прочитал. Ну как минимум историческим детективом. Альтернативной историей, если уж хотите точнее (хотя альтернативной ли, если о том, что же действительно случилось 5 столетий назад, точно не знает никто? скорее просто одной из версий, заслуживающей право на существование). Разочарован ли я? Нисколько — потому что исторические романы я люблю, а историей Британии и англичанством в целом интересуюсь даже прицельно. Просто книга в моём сделала крутой поворот на 90 градусов не только в самой себе, но и, боюсь, моих ближайших планах чтения — ведь я рискую снова погрузиться в ту эпоху, нечитанные-то романы ещё есть! (и тут выражаю моё "ох, поскорей бы уж Хилари Мантел написала третью книгу своей трилогии о Томасе Кромвеле и эпохе Генриха VIII" !).

В общем, я вас предупредил, смею надеяться, что и заинтересовал, а дальше решайте сами :)

Collapse )