мальчик на книжках

Юрий Винничук "Аптекар"


Позднее Средневековье во Львове — это "Аптекар" — невероятно атмосферный исторический роман! (подозреваю, как и всё, написанное Юрием Винничуком).

Юная дочь чернокнижника Рута осталась сиротой и перенимает знания у ведьмы. Кат Каспар Яниш — мать младенцем бросила его в воду умирать, но городской палач спас, выпрошил его у города и воспитал как сына, а затем ученика и мастера катом. Лукаш Гулевич отправлялся в Венецию учиться лекарскому мастерству, однако успел не только выучиться в Европе, но и повоевать, послужить военным хирургом, а теперь вернулся во Львов, унаследовав аптеку.
Как можно догадаться, впереди меня ждёт невероятное сплетение судеб.
мальчик на книжках

Уильям Кеннеди "Железный бурьян"

«...ночёвка в одном из брошенных домов на юге Бродвея, регулярно прочёсываемых полицией, — чрезмерный риск. Кому хуже от того, что переночуют под крышей, не на ветру, четыре, или шесть, или восемь человек, — а в доме с поломанными лестницами и дырами в полу, куда можно провалиться и сломать себе шею, в доме, где уже пять, а то и десять лет обитают только голуби? Кому хуже?»

Американское «на дне» конца 1930-х годов. Хотя... американское ли только? Хоть где существует такое.
Об этой книге непросто рассказать, чтобы вышло о том, что у неё внутри, между строк и в людях, а не на поверхности сюжета. О чём она на самом деле. Потому что вот расскажешь по сюжету, даже просто затрагивая его, и выходит — ну просто жизнь бродяг, неприглядная, неприятная.

Знаете, я когда начал читать, не думал, что мне будет искренне жаль Френни. Читал и даже помарщивался, и думал «Что я читаю? Зачем оно мне? И как это получило Пулитцер?» А теперь мне искренне его жаль. Жаль — не то, которое жалость, с оттенком презрительности, а которое — сочувствие. Френсис хоть бездомный, выпивающий, человек жалкий, быть может, даже конченый, но не опустившийся изнутри, в душе. Несмотря на многолетнее бродяжничество, у него сохранились человеческие понятия, совесть, долг. Как вернуться, прийти в дом, после того, что натворил, сбежал, как в глаза посмотреть? Что сказать мертвецам, которым сделал плохо, хоть и по заслугам, или ненамеренно? «Он говорил себе: моя вина — единственное, что у меня осталось. Если я расстанусь с ней — я ничего не значил, я ничего не сделал, я был ничем.»

Да и не только Френсис. А Элен? Хорошая семья, музыкальная школа, подающая надежды пианистка, любимица отца. А потом раз — и отец обанкротился и пулю в лоб. А мать сжульничала с завещанием. И жизнь под откос. И ты видишь сейчас опустившегося человека, приюты, ночлежки, и морщишь нос. А потом копнёшь глубже — а оно вот как.

- Мы нормально ладим. Вообще ты ничего.
- Ты тоже не поганый.
- Мы оба не поганые, — сказал Френсис, — только у нас нет ни гроша и ночевать негде. Мы бездомные.


Знаете, эта книга хорошо встряхивает и напоминает — не суди о человеке вот так запросто, с ходу, не ставь клеймо на душу. Ни черта ты о его жизни не знаешь. И хороший человек может встретиться на улице, а домашний, родственный оказаться дрянь.
Ну и книга не беспросветна, в ней есть толика надежды.

«Рука, поданная в минуту нужды, прекрасна

Советовать никому не стану, не та это книга, но потраченное на неё время не напрасно точно. Ещё один женон в копилку того, что Пулитцер проходным и пустым книгам не дают, и что премия эта в основе своей для призведений с глубоким социальным подтекстом.
PS cлог и вообще моментами мне напоминало Грема Свифта и конкретно «Земля воды».
мальчик на книжках

ПРОЧИТАНО: Военная проза, апрель-май 2017

Я снова забыл про ЖЖ и просрочил все итоги. Оказывается, и май провтыкал, а уже июнь закончился.
Поэтому в сокращённом режиме, просто книги без подробностей.











мальчик на книжках

Чарли Чаплин. Фильм о Чаплине и письмо дочери

Я тут посмотрел на днях фильм «Чаплин» (да-да, наверное, его все видели, потому что он 1992 года, и я один такой на бронепоезде, но я не киноман))).
Лента о жизни и творчестве великого комика XX века, от полуголодного детства в Лондоне до последних лет жизни в Швейцарии, будучи изгнанным из Штатов. История мальчишки, выросшего в человека-эпоху, символ кинематографа и века. История гениального творца и Человека с большой буквы.
Фильм потрясающий! Волшебный, глубокий, искренний, эмоционально сильный, я даже плакал иногда, от внутренней красоты. И очень атмосферный и красивый. Эмоции переполняют, а слов не хватает. Там магия, не меньше!

Если вдруг не видели, обязательно смотрите!!!
Это не документалка, а худождественный фильм-биография, снятый по его мемуарам «Моя биография» и книги Дэвида Робинсона «Чаплин: его жизнь и творчество».

А мне теперь, как всегда, когда что-то особенно тронуло, хочется углубиться. Смотрю работы, переосмысливаю, смотрю фотографии (какой он в жизни, без грима "бродяги" другой! и как похожи его дети на Уну и между собой! особенно девочки Чаплин), читаю о нём. Очень хочу его автобиграфию, но книги нигде-нигде нет :( (может, кто-то поможет её найти?)

И вот среди находок — такое письмо. Письмо Чарли Чаплина к своей 21-летней дочери Джеральдине, танцовщице, которое он написал, когда ему было 76 лет. Рассматривают письмо и как завещание, напутствие помнить о других, посылать добро. В эти годы она была на пути к своему успеху и в своём письме Чаплин учит её как, достигнув вершины, не перестать быть человеком.

«Девочка моя!

Сейчас ночь. Рождественская ночь. Все вооруженные воины моей маленькой крепости уснули. Спят твой брат, твоя сестра. Даже твоя мать уже спит. Я чуть не разбудил уснувших птенцов, добираясь до этой полуосвещенной комнаты.

Как далеко ты от меня! Но пусть я ослепну, если твой образ не стоит всегда перед моими глазами. Твой портрет – здесь на столе, и здесь, возле моего сердца.

А где ты? Там, в сказочном Париже, танцуешь на величественной театральной сцене на Елисейских полях.

Я хорошо знаю это, и все же мне кажется, что в ночной тишине я слышу твои шаги, вижу твои глаза, которые блестят, словно звезды на зимнем небе. Я слышу, что ты исполняешь в этом праздничном и светлом спектакле роль персидской красавицы, плененной татарским ханом.

Будь красавицей и танцуй! Будь звездой и сияй! Но если восторги и благодарность публики тебя опьянят, если аромат преподнесенных цветов закружит тебе голову, то сядь в уголочек и прочитай мое письмо, прислушайся к голосу своего сердца.



Я твой отец, Джеральдина!
Я Чарли, Чарли Чаплин!

Знаешь ли ты, сколько ночей я просиживал у твоей кроватки, когда ты была совсем малышкой, рассказывая тебе сказки о спящей красавице, о недремлющем драконе?

А когда сон смежал мои старческие глаза, я насмехался над ним и говорил: «Уходи! Мой сон – это мечты моей дочки!» Я видел твои мечты, Джеральдина, видел твое будущее, твой сегодняшний день. Я видел девушку, танцующую на сцене, фею, скользящую по небу. Слышал, как публике говорили: «Видите эту девушку? Она дочь старого шута. Помните, его звали Чарли?»



Да, я Чарли! Я старый шут! Сегодня твой черед. Танцуй! Я танцевал в широких рваных штанах, а ты танцуешь в шелковом наряде принцессы. Эти танцы и гром аплодисментов порой будут возносить тебя на небеса.

Лети! Лети туда! Но спускайся и на землю! Ты должна видеть жизнь людей, жизнь тех уличных танцовщиков, которые пляшут, дрожа от холода и голода. Я был таким, как они, Джеральдина. В те ночи, в те волшебные ночи, когда ты засыпала, убаюканная моими сказками, я бодрствовал.



Я смотрел на твое личико, слушал удары твоего сердечка и спрашивал себя: «Чарли, неужели этот котенок когда-нибудь узнает тебя?» Ты не знаешь меня, Джеральдина… Множество сказок рассказывал я тебе в те далекие ночи, но свою сказку – никогда. А она тоже интересна. Это сказка про голодного шута, который пел и танцевал в бедных кварталах Лондона, а потом… собирал милостыню… Вот она, моя сказка! Я познал, что такое голод, что такое не иметь крыши над головой.

Больше того, я испытал унизительную боль скитальца-шута, в груди которого бушевал целый океан гордости, и эту гордость больно ранили бросаемые монеты.

И все же я жив, так что оставим это.
Лучше поговорим о тебе.

После твоего имени – Джеральдина – следует моя фамилия – Чаплин. С этой фамилией более сорока лет я смешил людей на земле.

Но плакал я больше, нежели они смеялись.Джеральдина, в мире, в котором ты живешь, существуют не одни только танцы и музыка!

В полночь, когда ты выходишь из огромного зала, ты можешь забыть богатых поклонников, но не забывай спросить у шофера такси, который повезет тебя домой, о его жене. И если она беременна, если у них нет денег на пеленки для будущего ребенка, положи деньги ему в карман. Я распорядился, чтобы в банке оплачивали эти твои расходы. Но всем другим плати строго по счету. Время от времени езди в метро или на автобусе, ходи пешком и осматривай город. Приглядывайся к людям! Смотри на вдов и сирот! И хотя бы один раз в день говори себе: «Я такая же, как они».

Да, ты одна из них, девочка! Более того. Искусство, прежде чем дать человеку крылья, чтобы он мог взлететь ввысь, обычно ломает ему ноги. И если наступит день, когда ты почувствуешь себя выше публики, сразу же бросай сцену. На первом же такси поезжай в окрестности Парижа. Я знаю их очень хорошо! Там ты увидишь много танцовщиц вроде тебя, даже красивее, грациознее, с большей гордостью. Ослепительного света прожекторов твоего театра там не будет и в помине.

Прожектор для них – Луна. Вглядись хорошенько, вглядись! Не танцуют ли они лучше тебя? Признайся, моя девочка! Всегда найдется такой, кто танцует лучше тебя, кто играет лучше тебя! И помни: в семье Чарли не было такого грубияна, который обругал бы извозчика или надсмеялся над нищим, сидящим на берегу Сены…



Я умру, но ты будешь жить… Я хочу, чтобы ты никогда не знала бедности. С этим письмом посылаю тебе чековую книжку, чтобы ты могла тратить сколько пожелаешь. Но когда истратишь два франка, не забудь напомнить себе, что третья монета – не твоя. Она должна принадлежать незнакомому человеку, который в ней нуждается. А такого ты легко сможешь найти. Стоит только захотеть увидеть этих незнакомых бедняков, и ты встретишь их повсюду. Я говорю с тобой о деньгах, ибо познал их дьявольскую силу.

Я немало провел времени в цирке.

И всегда очень волновался за канатоходцев.

Но должен сказать тебе, что люди чаще падают на твердой земле, чем канатоходцы с ненадежного каната.
Может быть, в один из званых вечеров тебя ослепит блеск какого-нибудь бриллианта. В этот же момент он станет для тебя опасным канатом, и падение для тебя неминуемо.
Может быть, в один прекрасный день тебя пленит прекрасное лицо какого-нибудь принца.

В этот же день ты станешь неопытным канатоходцем, а неопытные падают всегда. Не продавай своего сердца за золото и драгоценности. Знай, что самый огромный бриллиант – это солнце. К счастью, оно сверкает для всех.
А когда придет время, и ты полюбишь, то люби этого человека всем сердцем.

Я сказал твоей матери, чтобы она написала тебе об этом. Она понимает в любви больше меня, и ей лучше самой поговорить с тобой об этом.

Работа у тебя трудная, я это знаю. Твое тело прикрыто лишь куском шелка. Ради искусства можно появиться на сцене и обнаженным, но вернуться оттуда надо не только одетым, но и более чистым.

Я стар, и может быть, мои слова звучат смешно. Но, по-моему, твое обнаженное тело должно принадлежать тому, кто полюбит твою обнаженную душу. Не страшно, если твое мнение по этому вопросу десятилетней давности, то есть принадлежит уходящему времени. Не бойся, эти десять лет не состарят тебя. Но как бы то ни было, я хочу, чтобы ты была последним человеком из тех, кто станет подданным острова голых.



Я знаю, что отцы и дети ведут между собой вечный поединок. Воюй со мной, с моими мыслями, моя девочка! Я не люблю покорных детей. И пока из моих глаз не потекли слезы на это письмо, я хочу верить, что сегодняшняя рождественская ночь – ночь чудес. Мне хочется, чтобы произошло чудо, и ты действительно все поняла, что я хотел тебе сказать.

Чарли уже постарел, Джеральдина. Рано или поздно вместо белого платья для сцены тебе придется надеть траур, чтобы прийти к моей могиле. Сейчас я не хочу расстраивать тебя. Только время от времени всматривайся в зеркало – там ты увидишь мои черты.

В твоих жилах течет моя кровь. Даже тогда, когда кровь в моих жилах остынет, я хочу, чтобы ты не забыла своего отца Чарли.

Я не был ангелом, но всегда стремился быть человеком. Постарайся и ты.

Целую тебя, Джеральдина.
Твой Чарли

декабрь 1965 г.».


Collapse )
мальчик на книжках

Владимир Набоков "Другие берега", "Машенька" и имения семьи Набоковых-Рукавишниковых

Подчищаю хвосты, отзывы из Инстаграм, написанные в режиме реального времени, перетягиваю сюда. Что поделать, иначе не получается, инстаграм — очень мобилен и доступен, в отличие от ЖЖ.

Я очень люблю Набокова. Но это, знаете, сродни той любви, какой разумная мать любит своё чадо, признавая в нём все недостатки, не идеализируя, принимая таким, какой он есть. Господин Набоков — ужасный сноб, и каждый раз, читая его, я это вижу, всё это его самолюбование, высокомерие, собственное превосходство, с какими воспринимает он окружающий мир и преподносит себя этому миру. Но, чёрт возьми, сноб это - гениальный! А потому восхищаюсь и фыркаю одновременно :)
Но я это к чему. Пожалуй, только здесь, в автобиографических «Других берегах», где писатель вспоминает детство, я впервые вижу Набокова-человека, настоящего, искреннего, без всех его напластований, любовь и душевные привязанности без примеси порока.
Пока это только раннее детство. Интересно, как будет дальше, когда появятся маски.

================================================================

Он весь был полон предчувствия любви, томления любви, готовности любви, и когда она внезапно пришла, растворился в ней тот час.

Дочитал я вчера «Другие берега», но не захотелось мне отпускать Набокова. В автобиографии он рассказывает о своей первой любви, которую и описал в первом романе, в «Машеньке»:

«Я впервые увидел Тамару — выбираю ей псевдоним, окрашенный в цветочные тона ее настоящего имени, — когда ей было пятнадцать лет, а мне шестнадцать. Кругом как ни в чем не бывало сияло и зыбилось вырское лето.
Ежедневно, верхом или на велосипеде, я проезжал мимо, — и на повороте той или другой дороги что-то ослепительно взрывалось под ложечкой, и я обгонял Тамару, с деятельно устремленным видом шедшую по обочине. Та же природная стихия, которая произвела ее в тающем блеске березняка, тихонько убрала сперва ее подругу, а потом и сестру; луч моей судьбы явно сосредоточился на темной голове, то в венке васильков, то с большим бантом черного шелка, которым была подвязана на затылке вдвое сложенная каштановая коса; но только девятого августа по новому стилю я решился с ней заговорить.»


Вот откуда велосипед у 16-летнего Льва Ганина, на котором он встречал Машеньку, катя по кружному пути меж двух деревень у реки Оредеж — родные края детства Набокова.

Ещё в процессе чтения проскочила мысль, не столько о текущем, сколь в целом: люблю читать ранние произведения, уже будучи знакомым с основным творчеством писателя. Любого. Это интересней, чем начинать с первого, идти по хронологии библиографии. Тогда читателю открывается возможность увидеть, как развивалось, преображалось, что откуда взросло. Я, например, отчётливо вижу, что молодой Набоков не был ещё таким циником, каким стал позже :) Но зато и сюжетные повороты его были не столь замысловаты.

================================================================

В «Других берегах» многое происходит в усадьбе Рождествено, в которой часто гостили Набоковы. Вообще-то в тех местах, в окрестностях деревни Сиверской, на берегах реки Оредеж, находились 3 имения, владельцы которых были связаны между собой узами родства. Рождествено и Вырская мыза принадлежали семье Рукавишниковых (линия матери писателя), в усадьбе Батово жили Набоковы.
«Схематически три имения нашей семьи на Оредежи, в пятидесяти милях к югу от Петербурга, можно представить тремя сцепленными звеньями десятимильной цепочки, протянувшейся с запада на восток вдоль Лужского шоссе; принадлежавшая моей матери Выра находится посередке, Рождествено, имение ее брата, – справа, а бабушкино Батово – слева, соединяют же их мосты через Оредежь, которая, виясь, ветвясь и петляя, омывает Выру со всех сторон.» («Другие берега»).

Мне, как это часто со мной случается, захотелось оживить в воображении места, которые с такой любовью и ностальгией вспоминает писатель и в которых прошли самые счастливые, беззаботные его годы, ведь «моя тоска по родине лишь своеобразная гипертрофия тоски по утраченному детству», пишет он спустя много лет в книге воспоминаний.

Основное гнездо Набоковых — имение Батово


С 1800 г. имение принадлежало семье Рылеевых, здесь часто бывал известный поэт и революционер Кондратий Рылеев и его друзья.
Во времена Набокова в доме была даже "комната с привидениями" — бывший кабинет, где якобы появлялась тень казненного поэта, а главная аллея парка называлась "Аллеей повешенного" — тоже в память о бывшем владельце.
Батово было приобретено в середине XIX в. прабабушкой писателя баронессой Ниной Александровной Корф, которая под старость уехала к себе на родину, в Самару, продав имение своей дочери, Марии Фердинандовне Корф и ее мужу Дмитрию Николаевичу Набокову. У них было несколько детей, в том числе Владимир, отец писателя.
В 1904 г. Дмитрий Николаевич умер, и в Батово осталась одна бабушка, к которой на лето съезжались многочисленные внуки. Сергей Набоков, двоюродный брат писателя, вспоминал: "Мария Фердинандовна выстроила себе отдельный небольшой дом наискось от подъезда, где жила она матриархом, среди любимой мебели, фарфора и собачек, только навещая потомство в старом доме…". О хозяйке усадьбы крестьяне слагали легенды: как баронесса купалась в Оредеже до ледостава, как круглый год спала с открытыми окнами, как стреляла по волкам, подходившим слишком близко к дому.Помимо основного барского дома и пристроенного отдельного дома для М.Ф.Корф, в парке были многочисленные помещения и службы, конюшня, каретник, сарай с холодильником.После революции в Батовской усадьбе был устроен местный клуб; в 1925 г. дом сгорел.


«Вырская мыза»



Неподалеку от набоковского Батова располагалась усадьба "Выра", получившая название от находящегося в двух верстах села Выра и принадлежавшая золотопромышленнику И.В. Рукавишникову. Усадьбу он передал в качестве приданого за своей дочерью Еленой Ивановной, которая в 1898 г. обвенчалась с Владимиром Дмитриевичем Набоковым, отцом писателя. Будущие родители писателя, поэта, драматурга, переводчика, энтомолога познакомились во время велосипедных прогулок на дороге из Батова в Выру. Выра стала постоянным местом летнего отдыха для пятерых детей Набоковых, в том числе и Владимира. Это дом он позже описал в романе "Машенька": «Старый, зеленовато-серый, деревянный дом, соединенный галереей с флигелем, весело и спокойно глядел цветными глазами своих двух стеклянных веранд на опушку парка и на оранжевый крендель садовых тропинок, огибавших черноземную пестроту куртин. В гостиной, где стояла белая мебель, и на скатерти стола, расшитой розами, лежали мрамористые тома старых журналов, желтый паркет выливался из наклонного зеркала в овальной раме и дагерротипы на стенах слушали, как оживало и звенело белое пианино».
Волшебный мир старинной дворянской усадьбы с тенистыми аллеями стал у В.В. Набокова символом потерянной Родины и нашел отражение во многих его произведениях.
После революции в Вырской мызе был ветеринарный техникум, а во время Великой Отечественной здесь размещался штаб генерала армии фон Паулюса. В январе 1944 г., при освобождении этой местности советскими войсками, усадьба была сожжена.


Усадьба Рождествено



История усадьбы Рождествено, получившей свое название по стоявшей в селе церкви Рождества Богородицы, начинается в 1787 г., когда эти земли были пожалованы во владение Н.Е. Ефремову, надворному советнику, правителю канцелярии графа А.А. Безбородко. Усадьба много раз переходила из рук в руки, пока в 1890 г. ее не купил Иван Васильевич Рукавишников — богатейший золотопромышленник, состояние которого оценивалось в миллион рублей золотом. Еще первый владелец оставил после себя усадебный дом в новом "италианском ("палладиевом") вкусе", сохранившийся до ХХ в. почти без изменений. Своеобразие дома — в "парадности" всех четырех фасадов, три из которых были украшены портиками с колоннами ионического ордера, объединяющими два этажа, а главный фасад с широкой парадной лестницей украшала лоджия с колоннами. Все портики были увенчаны треугольными фронтонами, а над крышей здания возвышался прямоугольный в плане бельведер с обходной галереей. Бельведер считался в конце XVIII в. одной из непременных деталей архитектуры усадебного дома.



Дом на живописном берегу реки буквально парил в воздухе и прекрасно обозревался со всех сторон. «...Александровских времен усадьба, белая, симметричнокрылая, с колоннами и по фасаду и по антифронтону, высилась среди лип и дубов на крутом муравчатом холму за рекой...» — писал о рождественском доме В. Набоков.

В планировке дома, как и у большинства особняков второй половины XVIII в., выделялись три группы помещений: парадные, жилые и служебные, различавшиеся высотой потолков, величиной и внутренней отделкой. В рождественской усадьбе четко выделена группа парадных помещений на первом этаже. Жилые комнаты находились на втором этаже, а часть служебных помещений - в просторном цокольном этаже. Центром дома был большой двусветный зал с обходной галереей на уровне второго этажа для балов и торжественных приемов.

«Особенно ясно помню прохладу и звучность дома, шашечницу каменного пола в вестибюле, десять фарфоровых кошек на полке, саркофаг и орган, небесный сверху свет и верхние галерейки, красочный сумрак таинственных комнат и глядящие отовсюду распятия и гвоздики.» («Другие берега»). По словам побывавших в усдьбе, пол только казался маленькому Владимиру каменным, на самом деле он деревянный, как и весь дом, с нарисованным на нем шахматным узором.

К юго-востоку от дома был разбит пейзажный парк. Планировка парков такого типа предусматривала парадный подъезд и формирование партерной части перед домом. Основу парка составлял естественный лесной массив, а границы его были обусловлены рельефом местности и существующими дорогами. До нашего времени прослеживается первоначальная планировочная структура парка, состоящая из осевой и кольцевой системы аллей. При Рукавишниковых в усадьбе появилось множество хозяйственных построек: птичники, конюшни, теплицы. В парке был устроен теннисный корт, от шоссе на холм вела однопролетная деревянная лестница с перилами.
На пожертвования Руковишникова и прихожан в Рождествено была построена новая церковь Рождества Богородицы, освященная в 1883 г. Позднее у стен ее соорудили фамильную усыпальницу Рукавишниковых.
Вид с церковью. Именно она украшает обложку большинства наших изданий "Других берегов"


Много замечательных фотографий дома, парка, церкви можно посмотреть в этом посте (спасибо большое автору).

После смерти И.В. Рукавишникова в 1901 г. владельцем Рождествено стал его сын Василий, большую часть времени живший в Италии и умерший там в 1916 г.
Все свое состояние и недвижимость в России Василий завещал своему любимому племяннику, сыну сестры Владимиру Владимировичу Набокову (Василий не был женат и не имел своих детей).
Однако владеть имением Владимиру пришлось недолго. В 1917 г. произошла революция, в Рождественской усадьбе было устроено общежитие ветеринарного техникума. В 1919 г.семья Набоковых вынуждена была навсегда покинуть Россию. Постановлением Троицкого исполкома (в 1922 г. город Гатчина был переименован в Троицк) решено было сохранять дом как музей. Имущество усадьбы рассортировали на предметы, имеющие ценность и таковой не имеющие. Первые были доставлены в Троицкий (Гатчинский) дворец-музей, остальные распределены по организациям и проданы населению. В 1924 г. из имения были вывезены книги, картины, мебель, альбомы фотографий. К сожалению, местонахождение этих вещей установить не удалось. Во время Великой Отечественной войны в усадьбе расположился дорожный отдел фашистов. Недавно в одном из помещений второго этажа были обнаружены рисунки и незатейливые стихи, оставленные немецкими солдатами. По воспоминаниям старожилов, при отходе немцы пытались уничтожить самые значительные постройки усадьбы, но в последний момент на воздух взлетел только мост. Взрывная волна разрушила стену дома, обращенную к шоссе, поэтому после войны зданию потребовался капитальный ремонт.
В мирное время особняк был переоборудован под школу, а в 1974 г. в усадебном доме открылся краеведческий музей, который в 1987 г. был реорганизован в Рождественский историко-литературный и мемориальный музей В.В. Набокова.

Таким образом в начале 20 века все три усадьбы принадлежали одной семье Набоковых и Рукавишниковых, а Владимир Набоков в своем романе «Другие берега» рисовал план, на котором показана станция Сиверская, куда прибывал поезд из Петербурга, и дорога ко всем трем усадьбам: «Наша Выра», «Бабушкино прелестное Батово» и «Дядина белая усадьба на муравчатом холме».

Использованы материалы — фотоотчёт о поездке в Рождествено, статья из сайта nabokov.gatchina3000.ru, фотографии на портале izi.travel, фотографии из интернета.
мальчик на книжках

Колум Маккэнн "И пусть вращается прекрасный мир"

«В жизни, сказала она, иногда встречаешь больше красоты, чем человек в силах вынести, — и это единственное, о чем стоит плакать.»

Дочитал вчера роман, думаю о нём второй день. Сложный, пронзительный. Бесспорно прекрасный.

У него интересная, не совсем обычная структура. Нелинейное повествование, но не так, как часто встречается, когда скачки во времени, в нескольких временных пластах. И не так, когда в одном времени несколько нитей-историй берут отдельное начало, движутся параллельно, и все вместе вплетаются в один клубок, в кульминационный момент, некое событие. Здесь как-то совсем иначе. Я всё думал, думал, пытался понять, что же в центре романа, вокруг чего или кого он вращается? Где ядро? С чем же сравнить?.. Кто в музыке разбирается — мне напомнило канон. Или… Вот представьте себе гирлянду: лампочки по одной неспешно загораются и затухают, зеленая, затем красная, жёлтая, снова зелёная, голубая, опять красная… эстафета огней. Каждая лампочка соединена с какими-то одной-двумя-тремя, не больше, а над ними мерцает звезда. Так и роман — истории сменяют друг друга: вот аристократка Клэр, скорбящая по погибшему во Вьетнаме сыну; у Глории война унесла троих сыновей — их целый клуб, несчастных матерей; там, на другом конце города, в Бронксе чернокожие проститутки Тилли и Джаз — мать надеялась уберечь дочь от панели… не вышло, может, у следующего поколения получится?; рядом ирландский священник Корриган, у него с самого детства душа болит за нищих, павших, обездоленных — в Бронксе ему верно есть о ком заботиться; на окраине в хижине парочка молодых богемных художников Лара и Блейн — отказались от благ цивилизации в надежде вернуть себя; достопочтенный судья Содеберг как все молодые, верил в своё великое предназначение, справедливость, мудрость, истину — но система подогнула под себя: нормы, компромиссы. А где-то там, на высоте 110 этажей, — дерзкий незнакомец идёт канату между башнями Всемирного торгового центра, человек, заставивший Нью-Йорк, этот кипящий, бурлящий город, остановиться, замереть, застыть.

Но роман отнюдь не об этом трюке, канатоходец — лишь мерцающая звезда гирлянды, раскинутой над Нью-Йорком… да над всем миром. Метафора мира. Единения, взаимосвязи. Люди и жизни соединены и прочными узами, и порой невидимыми на первый взгляд нитями. Каждый сообщает другому энергию мироздания: печаль, надежду, любовь, смех, радость, боль, гнев, одиночество, веру, утешение… Каждый — целый отдельный мир, микрокосм. И частичка нашей большой живой вселенной. Жизнь и смерть, взлёты и падения, умирание и возрождение, борьба и поражения, потери и обретения… «На самом деле ничто не имеет ни конца, ни начала, и только время все идет и идет.» Мир — вечное движение. «Земля вращается. Спотыкаясь, мы бредем вперед. Этого достаточно.»

Думаю второй день, но не складываются у меня мысли, распадаются, не облекаются в слова. В отличие от Маккэнна — у него-то великолепный слог, язык. Лаконичный и выверенный, полифоничный роман, в котором у каждой истории свой уникальный голос. Роман с множеством прекрасных, ёмких и точных цитат, которыми одинаково наслаждаешься и в контексте, и вне. Которые пронизывает всё естество, бьют током, забираются под кожу, и в душу, в сердце, останавливают дыхание, примиряют. Я вот давно не делал такого — сесть и перечитывать цитаты страницу за страницей, возвращаясь к книге, проживая заново.

«Корри говорил, существует тысяча причин прожить эту жизнь до конца, и каждая сгодится.»

Про некоторые книги говорят:"кинематографичная", ощущения же от этого романа — ожившие стереофотокадры.

=================================================
Сохраню для себя цитаты. Много. Буду возвращаться. Collapse )
мальчик на книжках

Наиболее полный полный обзор противоклещевых средств для собак

Не знаю, есть ли среди моих подписчиков собачники, но на всякий случай — по ссылкам ниже самый полный и граммотный обзор средст/веществ от клещей для собак, который мне встречался.
Учитывайя, что, цитирую автора: "статья находится в режиме постоянного дополнения и правки, поэтому делая перепосты учитывайте, что вы скорее всего делаете перепост устаревшей информации. Лучше давайте ссылку на статью, чем перепост.", перепост не делаю, а оставляю ссылки на оригинальную статью.

Наиболее полный полный обзор противоклещевых средств для собак. Часть 1: описание инсектоакарицидов
Наиболее полный обзор противоклещевых средств для собак. Часть 2: нанесение и смешивание.
Наиболее полный обзор противоклещевых средств для собак. Часть 3: дополнительные способы защиты
мальчик на книжках

лонг-лист номинации «Иностранная литература» 2017 от Премии «Ясная Поляна»

Премия «Ясная Поляна» обнародовала длинный список номинации «Иностранная литература» за 2017 год: эксперты назвали своих претендентов на звание главного переводного романа современности. По просьбе «Афиши Daily» Анастасия Завозова прокомментировала выбор жюри.

Когда экспертов просят выдвинуть книгу для длинного списка, обязательно напоминают — текст должен быть опубликован в XXI веке. В крайнем случае — в 2000 году. В самом крайнем — хотя бы перевод книги должен быть опубликован в XXI веке. То есть все вроде бы ориентировано на настоящее время и нынешний момент — все свежее, все новенькое, но при этом, раз уж надо выбрать самый-самый важный роман, премия всегда чуть-чуть отдает Нобелевкой, когда награждают не за «сейчас», а за «вообще». И в этом году это аккуратное «всем сестрам по серьгам» (а точнее, всем братьям: на этот раз в списке номинантов всего четыре писательницы, зато целых два Франзена) как-то особенно заметно. Можно сказать, что в качестве литературного ориентира, этакого хрестоматийного чтения на лето, этот список идеален: он почти весь целиком составлен из гигантов литературного мейнстрима (Гейман, Симмонс, Моррисон, Уэльбек, Франзен, Франзен) и книг, чтение которых развивает не только ум, но и самооценку (Треви, Янчар, Модиано). Но эта его выверенность самую капельку и снижает градус современности. Когда основной костяк номинантов уверенной походкой уже входит в вечность, остается не так много именно сегодняшнего, «сейчасного», того, что, может быть, и пройдет, как температура, через пару лет, но пока что — в 2017-м — все еще важно и горячо. Это расковыривающий современную Францию Уэльбек, Керет, который буквально работает «фиксатором» реальности, свежий Франзен, чья «Безгрешность» вся обращена в сторону нового всевидящего боженьки — условного «Гугла». И конечно, Янагихара с притчевой историей о том, что сколько ни люби травмированного человека, он все равно волком смотрит, которая, конечно, могла появиться только в 2015 году, когда чужой внутренний мир стал таким же привычным обитателем интернета, как котики. Поэтому и читать этот список следует примерно в таком же порядке — от актуального к вечному, от Бакмана к Барнсу, от большого к большему.

Collapse )
Источник — Афиша.Daily
мальчик на книжках

ПРОЧИТАНО: апрель 2016 (без военной прозы)

В этот раз я почти без опозданий! :)
Здесь апрельское чтение без военной прозы, её я всегда объединяю в отдельный пост.








Очень коротко.
ОПристли «При блеске дня» есть отдельный пост.

Про то, как впечатлила меня «Безгрешность», и так видно по кол-ву недавних постов подряд в моём ЖЖ, посвящённых Франзену: раз (мой отзыв + интервью с автором); два; три; четыре; или всё по тегу "Франзен".

«Гомер и Лэнгли». Эдгар Л.Доктороу — один из моих любимых современных (увы, уже ничего не напишущих) авторов, один из лучших современных рассказчиков. «Гомер и Лэнгли» — это история двух братьев, прототипами которых послужили реальные прототипы: "братья Кольеры, чья история в свое время наделала в Америке много шума. Братья добровольно отказались от благ цивилизации, сделались добровольными затворниками и превратили собственный дом в свалку — их патологическим пристрастием стал сбор мусора. Казалось бы, это история для бульварных СМИ. Но Доктороу, которого, по его словам, эта история заинтересовала, еще когда он был подростком, удалось сделать из нее роман о любви — любви двух братьев, которым никто не нужен, кроме друг друга, и которые были столь напуганы окружающей действительностью, всеми ужасами ХХ века, что не захотели жить в «большом мире», выстроив собственный мир, где не было места чужим." (из аннот.)
Так вот это на самом деле роман прежде всего о любви, братской, крепкой. И это удивительная история Америки, буквально срез эпохи: Первая Мировая, Вторая, сухой закон, кинематограф от немого кино до звукового, хиппи... И неповторимая атмосфера старого Нью-Йорка (ну, Доктороу в этом дока, вспомнить его «Рэгтайм», или «Билли Батгейт», или «Клоаку» с Нью-Йорком 19 века... чёрт, да любой роман!).
И не совсем мусора, кстати. А — разных вещей. Десятки пишущих машинок, патефонов, разных электроприборов, пианино, автомобиль посреди гостиной... Но самой главной страстью и целью старшего Лэнгли были газеты. И мечта — создать универсальную газету, которая бы подходила под все случаи жизни, все аспекты существования и отражала все события мира.

«Человек, который принял жену за шляпу» Оливер Сакс. Столько читал о книге, так давно хотел ознакомиться. И вот. Надо, наверное, пояснить мою оценку. Эта статичная тройка не полно отражает моё восприятие книги и тем более автора. Дело в том, что если поначалу мне были интересны истории пациентов и размышления Сакса, то с продвижением по книге интерес угасал, и к концу стало немного скучновато, а где-то и Сакс стал повторяться. Возможно, мне не очень интересна психиатрия? НО! Эти 3 звезды никоим образом не относятся к Саксу-врачу и личности. Тут я перед ним преклоняюсь и вместе с ним скорблю за тем подходом в медицине, который безвозвратно ушёл в прошлое. Подходом человечным. Медицины человечной. Лечения не болезни, но пациента, и отношения к пациенту не как к набору симптомов, но как к личности, отдельно взятому микрокосму. Низкий поклон Саксу за его отношение к пациентам, какими бы они ни были, хоть алкоголик, заработавший свою болезнь сам, хоть ни в чём невинный ребёнок или пожилая женщина.

"Жизнь и чувства пациента непосредственно связаны с самыми глубокими проблемами неврологии и психологии, поскольку там, где затронута личность, изучение болезни неотделимо от исследования индивидуальности и характера."

А вот «Геном. Автобиография вида в 23 главах» Мэтта Ридли напротив была проглочена на практически неиссякающем интересе от первой до последней главы. Название говорит само за себя — история вида человеческого в 23 хромосомах.

Тут надо бы ещё одну книгу указать — «Сумма биотехнологии» Панчина, за которую я с энтузиазмом взялся сразу же после «Генома», но прервался на половине из-за клубного чтения и военной прозы (традиция). Однако вскоре я к ней вернусь, но уже сейчас могу отметить, что книга отличнейшая, спасибо Юлечке yuliaam за рассказ о ней, и самому автору. Написана очень здраво, логично, понятно, без превосходства, учёной нудности и лишней зауми, но и без популяризаторского и принятого нынче в научпопе панибратства с читателем. Короче, книга крутая и полезная, многое проясняющая и устаканивающая в голове.
мальчик на книжках

Джон Бойнтон Пристли "При блеске дня"

Почему-то забыл выложить в ЖЖ отзыв об этом романе, хотя прочитал и написал ещё месяц назад.


«Все мы ошибочно полагаем, что теперешние мы — это и есть мы настоящие, хотя на самом деле это лишь тонкий верхний слой нашей личности. На самом деле события прошлого никуда не деваются и продолжают оказывать на нас влияние.»

За несколько дней прочитал очень приятную книгу. И хотел было написать, что познакомился с новым для себя автором, но вспомнил, что знакомство наше состоялось пару лет назад с искромётной пьесой «Скандальное происшествие с мистером Кэттлом и миссис Мун». Однако то ли Пристли-романист оказался совсем другим, что я его не узнал, то ли по двум книгам судить не стоит. «При блеске дня» — роман в духе той самой старой доброй английской классики: располагающий приятный слог (мне стилем/слогом живо напомнило Моэма, по крайней мере в его «Острие бритвы», и Хэрриота), вечера с домашними конецртами и шарадами, пикники, торговые дела. И фирменный английский налёт грусти — о прошедших временах, об утраченном, о себе молодом и себе сегодняшнем.

По сюжету: немолодой успешный сценарист, затворнически спрятавшийся в скромной провинциальной гостинице, чтобы окончить работу, совершенно неожиданно встречает семейную пару, которую знал очень давно, 30 лет назад, будучи совсем ещё юным. И, не в силах противостоять, позволяет памяти увлечь себя в прошлое, в 1912-1914 годы, к себе 18-летнему, в те счастливые 2 года, когда он оказался вхож в чудесное семейство. Эллингтоны — очаровательные дочери, красивые, умные, музыкальные, с живыми характерами, озорной выдумщик брат, добрый спокойный отец семейства — эти люди, харизматичные, уверенные, открытые, удачливые, в глазах Грегори Доусона, лишённого родителей, словно светились изнутри каким-то волшебным светом, околдовывали, зачаровывали, казались идеалом и верхом мечтаний; и какое же счастье было познакомиться, быть вхожим в дом и иногда проводить с ними время! Сродни прикоснуться к чуду.

Два счастливых года — пока идеальное течение жизни не разрушили супруги Никси, как смерч ворвавшись в комфортную устаканенную жизнь отдельной группы людей. Так же, как тогда же в 1914 году ворвалась и смяла жизни миллионов людей Первая мировая. Никси словно бы предвосхитили, предварили, олицетворили собой то, что в ближайшее время предстояло пережить всему человечеству. И вот, спустя 30 лет, супруги Никси перед ним, и старые раны бередят душу. Так вскрывая слой за слоем, воспоминание за воспоминанием, Грег восстанавливает события прошлого в попытках понять, что же на самом деле тогда произошло, кем были все те люди, и где тот поворотный момент, когда всё пошло не так, когда он потерял себя настоящего.

«В пятьдесят, оглядываясь на собственное прошлое, ты сперва думаешь, что в восемнадцать был нелеп и глуп, что твои мысли и поступки тех лет никакого значения не имели... Но теперь я понимаю, что это не так. События времён твоей молодости формируют и окрашивают твою жизнь, как никакие другие. Именно это "я" ты несёшь потом дальше.»

О Пристли говорят и пишут, что он никогда не был среди первых писателей своего времени, но всегда был неизменно любим публикой, его произведения читаемы и смотримы (пьесы в театре). И я понимаю, почему. Это очень комфортное и приятное чтение, и я рад, что на русский переведено не одно его произведение, непременно буду возвращаться к автору.